МАШИНА АМО - Книга первая
.RU

МАШИНА АМО - Книга первая


^ МАШИНА АМО


Расскажу про тот край, где бывал я,

Где дороги заносят снега.

Там алтайские ветры бушуют

И шоферская жизнь нелегка.

Есть по Чуйскому тракту дорога,

Много ездило там шоферов.

Но один был отчаянный шофер,

Звали Колька его Снегирёв.

Он машину трёхтонную АМО,

Как родную сестрёнку, любил.

Чуйский такт до монгольской границы

Он на АМО своей изучил.

А на «Форде» работала Рая,

И так часто над Чуей-рекой

Форд зелёный и Колина АМО

Друг за другом неслися стрелой.

Как-то раз Колька Рае признался,

Ну а Рая сурова была.

Посмотрела на Кольку с улыбкой

И по «Форду» рукой провела.

А потом Рая Коле сказала:

– Знаешь, Коля, что думаю я,

Если АМО «Форда» перегонит,

Значит, Раечка будет твоя.

Из далёкой поездки из Бийска

Возвращался наш Колька домой.

«Форд» зелёный с смеющейся Раей

Мимо Кольки промчался стрелой.

Вздрогнул Колька, и сердце заныло,

Вспомнил Колька её уговор.

И рванулась тут быстро машина,

И запел свою песню мотор.

Ни ухабов, ни пыльной дороги –

Колька тут ничего не видал.

Шаг за шагом всё ближе и ближе

Грузный АМО «Форда» догонял.

На изгибе сравнялись машины,

Колька Раю в лицо увидал.

Увидал он и крикнул ей: «Рая!»

И забыл на минуту штурвал.

Тут машина трёхтонная АМО

Вбок рванулась, с обрыва сошла.

И в волнах серебристого Чуя

Коля жизнь за девчонку отдал.

И, бывало, теперь уж не мчится

«Форд» зелёный над Чуей-рекой.

Он здесь едет как будто усталый,

И штурвал задрожит под рукой.

И на память лихому шофёру,

Что боязни и страха не знал,

На могилу положили фару

И от АМО разбитый штурвал.


^ ДВА КАПИТАНА

1953, февраль


Кличку Гиммлер, стандартную для вертухаев почти любого советского концлагеря, зеки пришпандорили капитану Тишанову – не оторвёшь. Хотя никакого внешнего сходства лагерного кума с рейхминистром, как ни приглядывался, не обнаружил. Плюгавенький недоросток эсэсовец и длинный сутулый оперуполномоченный внешне более чем не походили один на другого. Вероятно, опера прозвали Гиммлером потому, что в лагере уже был начреж Гитлер и начальник хозяйственной части Геринг. Для компании им не хватало Гиммлера, и его придумали.

В любую погоду он угрюмо и неподвижно стоял возле нарядчика, отсчитывавшего пятёрки выпроваживаемых за зону строителей коммунизма.

Мне хорошо запомнилось удлинённое лицо опера с вертикальными резкими складками на щеках, но я никогда не видел его глаз, поэтому не знаю ни их цвета, ни выражения – в тёплое время года их затенял козырёк низко надвинутой фуражки, в холодное – шапки, тоже нахлобученной до переносицы. Отличительной чертой его можно назвать постоянное курение – дымящейся папиросы он не выпускал изо рта. Говорили, что курит он только «Беломорканал».

Любые шутки или замечания в свой адрес он пресекал решительно, отправляя безмозглого шутника или дерзкого выскочку в трюм. От трёх до пяти суток.

Среди зеков кум слыл злыднем, и его все дружно ненавидели – и за должность, и за характер. Для меня это была загадочная личность. Он, оставаясь непроницаемым, знал всех до единого своих подопечных и всё о каждом. Полагаю, положено по должности. По крайней мере, такие слухи о нём волнами прокатывались в замороченных головах зеков.

Рассказывали о таком случае, который, верю, мог произойти в действительности. По строго секретным каналам, о которых знали и которыми пользовались всего несколько авторитетных воров в «законе», на «Камушек» был доставлен «подогрев» – очень большая (по лагерным меркам) сумма денег и пакет с сухим опием. В заначке, в одном из забоев, о которой оповестили лишь одиного зека – пахана Адика Чёрного, был притырен конь37. А наутро, когда зеков пустили в рабочую зону и Чёрный первым шагнул в тот самый забой, то остолбенел: на перевёрнутой тачке сидел с неизменной беломориной в зубах Гиммлер, в компании двух надзирателей. Заначка, конечно же, была уже опустошена.

Блатные люто ненавидели опера за то, что он, как и начреж, не брал на лапу. В отличие от некоторых других начальников. Меня поражала осведомлённость опера. Она мне казалась сверхъестественной. Он предотвратил два побега, несколько раз изымал изготовленные в карьерной кузне пики – остро оттянутые металлические штыри величиной с локоть и с рукоятками. Пики предназначались для «шумка». Признаюсь, что поступки загадочного опера вызывали у меня удивление и даже – восхищение. Мне, наивному фраеру, казалась невероятной способность капитана Тишанова расшифровывать настолько скрытое, что и сам Шерлок Холмс, пожалуй, спасовал бы. А он – расщёлкивал, как белка орехи. Тогда я ещё не представлял, насколько это просто.

…Соседнее с моим место долго пустовало. Суеверные зеки не хотели его занимать – боялись, что оно ввергнет их в беду – непременно. Голый щит по вечерам, перед сном, и на меня нагонял тоску.

Но вот, возвратившись с «Камушка», я заметил, что кто-то поселился на несчастливом месте. Вскоре появился и новый мой сосед – среднего роста, худощавый, ничем не примечательный зек лет тридцати. А может, и старше. Он быстро глянул на меня, словно полоснул взглядом светлых глаз в чёрных ресницах. Брови у него тоже были чёрные, а волосы – светлые. Он приблизился почти вплотную и негромко произнёс:

– Лёня.

Я назвал себя.

Всё. Больше за весь вечер он не вымолвил ни слова. Но о чём-то размышлял про себя. Странный мужик. Впрочем, что странного – просто в себе сосредоточенный.

Утром соседа моего бугор назвал капитаном.

– Неужели – моряк? – подумал я.

Держался Лёня среди зеков уверенно, с достоинством, но не вызывающе. По-свойски. Сразу видно было – не слабак. И цену себе знает.

Я работал в одиночном забое и не видел капитана весь день. А вечером, на вахте, на него кивнул Гиммлер. Повернулся и пошагал к себе, в штабной барак. Рядом с Лёней пристроился надзиратель. Провожал, чтобы тот не заблудился. До самой двери оперова кабинета.

В бараке сразу начались пересуды: уж не кумов ли «племянничек»? Глупости, конечно. Мало ли вокруг вздорных и бестолковых. Да и пуганые вороны все.

Вернулся в барак Лёня лишь перед отбоем. Разделся и лёг спать. Но успел перед этим умыться и выпить кружку кипяченой воды. И – никому ни о чём.

Впервые я его рассмотрел: жилистый мужик. Мускулатура отлично развита. Прикинул: наверняка – спортсмен. А точнее – боксёр. Хотя может оказаться и борцом. Спрашивать, однако, не стал. Излишнее любопытство могут неверно истолковать окружающие.

На следующий день повторилось то же самое.

Видя, что на ужин сосед по нарам не успевает, я взял его кашу: ложку овсянки с каплей подсолнечного масла. И, хотя это было строжайше запрещено, вынес миску под полой бушлата. И когда за несколько минут до сигнала сосед возвратился от опера, я вынул из тумбочки остывшую кашу и протянул ему миску. Он, не проронив ни слова, принял посудину, извлёк складную ложку, подчистил «жуй-плюй» и сказал:

– Спасибо, браток.

На сей раз его пригласил на беседу бригадир, и пока они толковали, я уснул.

Когда его в третий раз опер увёл с собой, то в бригаде состоялась небольшая беседа о поведении новичка. Оказалось, что опер шьёт капитану «дело» о подготовке к побегу, выясняет его возможных соучастников, пособников и тех, кто знал или мог знать о готовящемся преступлении. А дело началось в лагере, откуда капитана срочно этапировали на «Камушек» после базара, на котором Лёня возьми да и ляпни, что запросто может отвалить из зоны – хоть завтра. И обосновал это заявление примерами из своей биографии. Действительно, не такие препятствия удавалось брать, когда служил командиром разведроты. Разумеется, среди слушателей нашёлся тот самый, что передал трепатню бывшего разведчика коллеге капитана Тишанова. Лёню немедленно изолировали и срочно этапировали на штрафняк. С ним приехало и «дело», которым занялся – без отрыва подозреваемого от процесса трудотерапии – капитан Тишанов. Всё очень просто.

– Чего он от тебя хочет? – спросил я Лёню.

– Чтобы я исчез. А я упираюсь.

Оценив шутку бывшего разведчика, я больше вопросов не задавал на эту тему.

Так продолжалось с неделю – утром Гиммлер провожал нас на трудовые подвиги, вечером встречал, а Леонида Алексеевича Курбатова, осуждённого, кстати сказать, за сопротивление властям и ещё что-то, за что конкретно, я не знал, приглашал к себе. Расспрашивать об этом считалось неприличным. Лёня же – помалкивал.

Вскоре Лёня скатал свой жиденький опилочный матрасик и сказал мне:

– Ухожу на свободные нары. Расскажи всем, что не поладил со мной. Так лучше будет.

– А что я сделал? – растерялся я.

– Ничего. Спасибо, браток. Допёк меня гражданин начальник. Невтерпёж.

И он перебрался на пустую вагонку.

Вечером, после съёма, Лёня близко подошёл в отстойнике и, вроде бы и не ко мне обращаясь, а говоря куда-то в сторону, сказал:

– Рубаловку38, браток, не приноси. Я с поваром договорился.

И отошёл в сторону. Я догадался, а точнее почувствовал: что-то он затевает. Прекрасно осознавая, что спрашивать об этом нельзя, промолчал. Но подумал: «Неужели он решил Гиммлеру шею свернуть?»

От бывших фронтовиков можно было чего угодно ожидать. Но то, что он меня отшивает от будущего «дела», было совершенно очевидно.

Я, правда, не захотел трезвонить всем о мнимой ссоре с капитаном – и так все знали, что мы разминулись. А для Курбатова события, похоже, развивались всё неблагоприятнее. Опер предупредил его: если Лёня продолжит запирательство, тот вынужден будет воздействовать на него более жёстко. Изменение режима могло состоять в том, что ночевать он будет не в бараке на матрасе, а в карцере. На голом деревянном щите. Или на полу. Бетонном. И, как положено, – раздетым до нижнего белья.

Даже в летнюю жару в камерах ШИЗО сохраняется погребная сырость и холод, а что говорить о феврале, когда морозы постоянно подпирали цифру сорок и чуть за, пробивая эту отметку. Тогда нас не выводили на работу. Но таких дней выпадало совсем немного. К тому же, последнее время бушевали метели. Они приносили нам множество неприятностей. И даже – мучительных трудностей: пока забой от снега очистишь… В такую погоду попасть в трюм...

Не допрашивал Гиммлер капитана лишь в воскресенья. Говорили, что весь выходной – с утра до вечера – он пил горькую. В полном одиночестве. Вполне вероятно, что это была обычная параша. Хотя...

Это воскресенье капитан проспал. Незадолго до отбоя неспеша собрался. В уборную. Минут через пять после его ухода в лагере погас свет. Мне показалось, что тут же гакнула первая ракета. За ней – вторая, третья... С зарешёченного с намёрзшей на стёклах ледяной коркой толщиной в палец и более окна стекал мертвенно-голубой свет этих ракет.

Никто, разумеется, в эти минуты и не вспомнил о капитане и уж едва ли предполагал, что фейерверк – в его честь.

Позже раздались выстрелы. Одиночные и пулемётная трескотня. Ещё немного погодя накалилась лампочка в нашем отсеке барака – это заработал аварийный движок.

Затрудняюсь утверждать, через сколько минут к нам ворвалась группа надзирателей и офицеров, среди которых, конечно же, присутствовал и капитан Тишанов. Может, через двадцать. Или – тридцать. Быстрыми нервными шагами он прошёл к вагонке, с которой незадолго до того встал и оделся, накинув бушлат на плечи, Лёня. Меня удивило, что опер знал новое место Курбатова.

– Где? – обернулся он к поднявшемуся навстречу бригадиру.

– В сортир ушёл.

Опер надзирателям кивнул, двое из них ринулись к выходу, а он с силой сдёрнул одеяло. Оно упало на пол. Ощупал подушку. Извлёк из неё клочок бумаги. Развернул, прочёл. Распорядился одному из оставшихся надзирателей:

– Осмотрите.

И вышел вслед за теми, кого послал на поиски Лёни. Глаз его я опять не увидел. Но по напряжённому лицу определил: опер сильно взволнован. Даже взвинчен.

Надзиратели собрали все пожитки Лёни и унесли с собой. Вскоре увели бригадира. Барак, как всегда, заперли снаружи – до утра. Внутренность его походила на разворошенный муравейник. Только и разговоров было, что о Лёне. Предположения высказывались разные: не уйдёт далеко – заарканят. В зоне притырился. Найдут. Но чушь мололи те, кто выдумал это: спрятаться в зоне было негде. Лишь – в выгребной яме. Но она давным давно была переполнена и каждый день ассенизатор срубал сталагмиты, а когда из них образовывалась огромная гора, вывозил из зоны.

На следующее утро привычная фигура опера на разводе отсутствовала – к огромной радости контингента. Не появился он ни завтра, ни послезавтра. Говорили, что запил. С горя. Но это, несомненно, была параша, слетня. Впрочем...

Через несколько дней нам стало известно, что капитан из карьера пронёс в зону кусок проволоки с грузилами-гайками на концах и этим нехитрым приспособлением якобы совершил короткое замыкание. Вот почему освещение зоны прекратилось. Как только наступил мрак, капитан приставил к забору заранее приготовленные оторванные от сортира доски и по ним перемахнул через запретку. Доски легко вынимались из своих мест, потому что гвозди были вытянуты из отверстий. Как удалось капитану соорудить маскхалат – это осталось его тайной, ведь простыней нам не выдавали, мы обходились матрасами, подушками, набитыми тем же «пухом», и одеялами.

Маскхалат нашли на следующий день брошенным возле автодороги. Надзиратели, от кого исходили все эти сведения, вполне вероятно придуманные начальством, утверждали, что Курбатова на трассе ждала автомашина. Как они полагали, с соучастниками побега. Так ли всё было, не ручаюсь утверждать. Но и опровергать не берусь. Потому что капитан как в воду канул. Я и после, возвратившись со штрафняка в базовый лагерь, интересовался: не поймали беглеца? Нет. Иначе – привезли бы. Показали б. Всем. В назидание. А если б пристрелили, то об этом прошло бы сообщение по местному радио и зачитали б какой-нибудь приказ на плацу. Но и этого не произошло.

А Гиммлер появился в зоне, на прежнем месте, приблизительно через месяц. Осунувшийся, с чёрными глазницами, ещё более безмолвный. И зловещий. Так мне показалось.

На замызганных погонах его чёрного полушубка осталось лишь по три звездочки, а на местах отколупнутых желтели светлые пятнышки.

^ ОДНАЖДЫ МОРЕМ Я ПЛЫЛА…


Однажды морем я плыла

На пароходе том,

Погода чудная была.

И вдруг начался шторм.


Припев:

Ай, ай, в глазах туман,

Кружится голова…

Едва стою я на ногах,

Но я ведь не пьяна.


А капитан приветлив был,

В каюту пригласил,

Налил шампанского бокал

И выпить предложил.


Припев.


Бокал я выпила до дна,

В каюте прилегла,

И то, что с детства берегла,

Ему я отдала.


Припев.


А через год родился сын,

Морской волны буян.

И кто же в этом виноват?

Конечно, капитан.


Припев.


С тех пор прошло немало лет,

Как морем я плыла,

А как увижу пароход –

Кружится голова.


Припев.


Умейте жить! Умейте пить!

И всё от жизни брать!

Ведь всё равно когда-нибудь

Придётся умирать!


Припев:

Ай, ай, в глазах туман,

Кружится голова.

Едва стою я на ногах…

И всё же я пьяна.


КОМИК

^ 1952, февраль


– Кто тут будет Комик? – спросил я, подойдя к указанной бригадиром вагонке.

– Я – Комик, – отозвался писклявым голоском не совсем русский на вид тщедушный мужичок, не отрываясь от рукоделия. Он шустро вязал на спицах рукавицу. Рядом, на соседнем голом щите, лежали клубочки шерстяных ниток и не до конца распущенная дырявая перчатка. Мужичок с нерусскими чертами лица, он смахивал на азиата, сидел, сложив ноги калачиком, и прихлёбывал чифир из кружки. Рядом стояла дочерна закопчённая консервная банка с прикрученной к ней проволочной рукоятью.

Необычное занятие мужичка меня озадачило: не петух39 ли? Уж слишком женским делом занимается.

– Бригадир к вам в напарники определил. Я – с камкарьера.

– Латно, латно, – слегка улыбнулся Комик. – Устраивайся.

– А почему вас Комиком зовут, – прямо спросил я.

– Потому что я Комик. Родился Комиком, – последовал не совсем ясный ответ. Тем более что ничего шутовского в поведении моего нового знакомого я не заметил. Но улыбка у мужичка, а ему, верно, перевалило за сорок, была хорошей, застенчивой, что меня успокоило.

– Занимай, – указал он на пустой щит. – Я своё приданое уберу.

И он сложил клубки в мешочек, завязал его. Хозяйственный мужичок! И штаны у него аккуратно залатаны на коленках. И носки вязаные, тёплые, обшиты на подошве брезентухой. И куртка стираная, незасаленная, с заштопанными обшлагами. Словом, обихоженный.

– Чайку хлебнёшь? – приветливо предложил он.

– Спасибо.

– А чево так? Негоже от угощения отказываться.

– Тошнит от чифира. Душа не принимает.

– Ну латно, латно, коли так. Это – с непривычки. А привыкнешь – ничиво. Хорошо.

И он снова принялся за рукавичку.

Меня насторожил его какой-то странный выговор.

– Может, хлебушка поешь? А то, поди, на «Камушке-то» оголодал?

– Нет, спасибо. Хватало.

Есть мне очень хотелось. Мужичок, назвавшийся Иваном Даниловичем, моё желание верно угадал. Но я остерегался угощаться у кого попало. Чтобы не вляпаться в недоразумение, не впасть в зависимость. Да мало ли что ещё могло оказаться нежеланным сюрпризом.

– Ну, как знаешь, паренёк. Тебя как кликать-то?

– Зовите Юрием. Можно – Егором. Или – Георгием.

– Ну вот, Егор. Была бы честь оказана. Латно.

Тем наше первое знакомство и завершилось.

Ночью я встал к параше. Иван Данилович, согнувшись, что-то шил. Вроде бы – тапочки. С извинительной улыбкой, шёпотом произнёс:

– Не спится. А чего зря лежать? Тачаю помаленьку. Себе и другим польза.

А я подумал: «Как же он завтра вкалывать будет, после бессонной ночи?»

Вернувшись из штрафного лагеря, куда меня ввергли по лживому доносу бригадира Толика Барковского, я был распределён в грабарскую бригаду. То есть на рытьё траншей. Так что знал, какая меня работа ждёт: не с пряников пыль сдувать.

Первым делом, когда нас запустили в промзону, Иван Данилович поспешил к инструменталке и, опередив других, получил свои лопаты, совковую и штыковую, кирку, клинья, лом, восьмикилограммовую кувалду. Всё это потащили к дымящейся траншее. Пока я разгребал тлевшие под слоем опила головни, он сварил на угольях чифирок. В литровой консервной банке вскипятил осьмушку китайского, слил густой напиток в алюминиевую кружку, которую постоянно носил с собой привязанной к опояске. Присев на корточки, Иван Данилович наслаждался, всхлёбывая горькое пойло.

– Причастишься? – спросил он меня участливо. Я опять отказался.

– Латно. Однако я никуда не гожусь без чифирка. Старый калымчанин. Сердце только на этом бензине работает.

Я присмотрелся к щуплому своему напарнику и невесело прикинул, какую часть нормы он способен выполнить. Треть?! Половину?! Едва ли...

Но вот Иван Данилович поднялся и произнёс.

– Пора и честь знать. Латно.

В соседних забоях уже давно громыхали инструментом. И мы принялись за работу. Напарник мой двигался не спеша, вроде бы с ленцой, но совковую лопату наполнял с верхом и ловко швырял глинистый грунт далеко от бровки.

Я быстро поборол в себе нежелание заниматься тяжёлым и нудным трудом. После первых бросков в мышцы влилось радостное возбуждение, и моя лопата птицей запорхала над траншеей. Вскоре пробил меня горячий пот, и, хотя с утра держалось не менее пятнадцати – двадцати градусов мороза, пришлось скинуть телогрейку.

А к полудню хакасское солнышко уже обсасывало сахарные сугробы. Земля, прокалённая за нескончаемую зиму, казалось, до магмы, не уступала по твёрдости железу – клинья лепёшкой плющились под полупудовой кувалдой, а в глубину не шли, выскакивали, словно жиром смазанные. Так было у других, но не у нас.

Время близилось к обеду. Повсюду раздавался стук металла о металл, тюканье ломов, скрежет лопат. И смачная матерная брань – помощница. Я всё чаще сникал и присаживался на минуту-другую передохнуть. Иван Данилович размеренно и деловито, казалось без какого-либо напряжения, откалывал и отваливал огромные глыбы, которые вдвоём мы еле-еле выталкивали на бровку и откатывали дальше.

После обеда я выдохся окончательно. А напарник – хоть бы что. Лишь на лбу его выступили бисеринки пота. Правда, он несколько раз варил и разогревал чифир. Похоже, это зелье и придавало ему сил. И всё же не верилось, что у этого тощего и немолодого зека такая невероятная выносливость.

Во время одного из перекуров Иван Данилович сбегал в прорабскую будку и вернулся с четырьмя пачками грузинского – в обмен на какой-то свёрток. Уж не на тапочки ли, которые сшил за ночь? Иван Данилович набил чаем длинный, с локоть, узкий полотняный мешочек, перевязал его, а перед съёмом прикрепил к поясу, пропустив через пах.

– He нащупают? – усомнился я.

– Скажу, что столбняком40 маюсь, – отшутился Иван Данилович.

За попытку пронести чай в жилую зону, равно как и за изготовление чифира, грозило наказание в несколько суток ШИЗО. И конфискация неположенного продукта питания, приравненного тюремными правилами к наркотикам.

Однако при обыске перед пропуском в лагерь надзиратели ничего у Ивана Даниловича не обнаружили.

Оказывается, фамилия у Ивана Даниловича была не Комик и не Комиков, а Семириков (фамилия, имя, отчество – подлинные). Родился он – надо же такому совпадению случиться – седьмого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года в Пермской губернии. Это выяснилось после съёма с объекта, когда конвой принимал каждого по формуляру, в котором, кроме статьи УПК, значились и эти сведения.

Как ни гнался я за напарником в следующий день, к досаде своей, не сделал и половины того, что удалось Ивану Даниловичу. И я не мог уразуметь, как ему это удаётся. Он словно сквозь землю видел и находил в ней какие-то трещины, вбив клин в которые, сразу отваливал кубометр. А я лишь мёрзлое крошево отковыривал.

И трудился он весело. Нет, без всяких там уханий и многоэтажной матерщины. Он вообще не сквернословил. И, кстати, не курил. Работал с каким-то внутренним любованием тем, что делал. Я догадался, что напарник мой владеет особым осмысленным трудолюбием. У меня такого опыта не было. Я рьяно брался за кайло или лом, быстро растрачивал силы, часто с незначительным результатом. В этом заключался мой просчёт. И ещё я понял: Иван Данилович далеко не новичок, а земля ему – не враг, а как бы соперник в игре. Переигрывал всегда Иван Данилович.

По моим прикидкам, напарнику причиталось, если по совести, не меньше двух третей выполненного нами объёма работ. И через несколько дней, лёжа на сыром опилочном матрасе с обмотанной мокрым полотенцем правой рукой – то ли растянул сухожилие, то ли мышцы перенапряг, – я признался Ивану Даниловичу, что в долгу перед ним – бригадиру-то он сдаёт кубометры как наши общие, пополам.

– Латно. Мы все друг перед другом в долгу. Я тоже кому-то должен. Кто-то – мне.

И пошутил расхожей остротой: – На том свете рассчитаемся. Кто свечками, кто угольками.

В будние дни я настолько уставал, что едва осиливал вечером несколько страниц очередной книги, взятой в лагерной библиотеке. Учебник логики пришлось оставить пока – плохо соображал от усталости. А Иван Данилович, тоже, конечно, измотанный, вынимал из заначки свою закопчённую баночку, бежал к печи, возвращался тихо – радостный. И, похлебав сводившее скулы зелье, оживал. И тут же принимался тачать тапочки или кроить брюки или что-то, что и приносило ему доход. Который он тратил на покупку чая.

– Иван Данилович, – увещевал его я наивно. – Ты бы хоть отдохнул малость. Что же ты так себя беспощадно эксплуатируешь? Как дореволюционный капиталист рабочих... Надсадишь сердце – и скопытишься.

– Мне, Юра, помереть не страшно. Не раз и не два видал гостью-то. Ближе, чем тебя. Повезло нам с тобой, что в такой хороший лагерь начальник нас привёз. Курорт, а не лагерь. Когда первую лямку тянул, нас, полторы тыщи, в тайгу, на лесоповал, летом сорок третьего пригнали. А весной осталось поменее двухсот. Остальные в штабелях лежали. Как дрова. Зимой ямы не копали – шибко крепкая земля – весны ждали.

– А как ты уцелел?

– Хвою пил и жевал. Меня цинга не тронула. А другие не хотели пить – горькая, противная. А раньше я и не то видел. К нам откуда-то из Расеи выселенцев привезли. На баржах. В тридцатом или тридцать первом. Не менее полтыщи. Русские. Семьями. Они за зиму почти все и вымерли. От голодухи. То кулаки были. К лесной жизни непривычные.

Я не знал: то ли верить этим байкам, то ли нет. Похоже на страшную сказку. Я спросил:

– Не путаешь, Иван Данилыч? Может, при царе то было, а не в тридцатом?

Комик в ответ лишь поулыбался. А у меня и сил не осталось продолжать беседу, уже стал проваливаться в полусон-полубред-полуявь.

После возвращения с работы я почти не слезал с вагонки. В ближайшее воскресенье мне удалось проспать без малого весь день. К вечеру я почувствовал себя бодро. Словно разогнулся. И после отбоя, когда народ угомонился, мы разговорились с Иваном Даниловичем. Беседа была обычной, зековской – о прошлой жизни. Мне рассказывать было, по сути, не о чем. За двадцать лет своей жизни я ничего ценного не накопил – только из книжек отцедил кое-что. Напарник мой оказался человеком бывалым. И вдобавок повествовал о своих злоключениях очень интересно. Он даже заказанную нацирлух (срочно) бостоновую кепку-восьмиклинку в сторону отложил, настолько увлёкся воспоминаниями. А я и вовсе с раскрытым ртом слушал.

Рассказ Ивана Даниловича мне настолько понравился, что я записал его. А листочки спрятал в голубой чемодан, где хранил материнские письма и школьный учебник логики – положил под второе дно. Вернее – первое.

– …Семья у нас была не большая и не маленькая – семеро: трое взрослых, четверо робят. Жили латно. Крестьянствовали. Отец охотой промышлял. Я средь детей – старшой.

Лет с восьми отец стал и меня в лес брать. Берданку мне, пацану, купил. Из неё я своего первого зверя добыл. И последнего тоже. Такая судьба. Но об этом – опосля.

Деревня наша лесами окружена. Лес нас кормил и одевал. Однако и рожь сеяли. Картошку садили. Овощ разный. Две лошади в нашем хозяйстве были. Три-четыре коровы держали, с десяток овец, коз, птицу всякую, свиней. Небогато, однако латно жили, всего хватало. Отец налоги справно платил и ни в какие начальники не лез, хотя и грамотный мало-мало был, читать-писать умел и меня научил.

В тридцатом нас раскулачили. Всё, что было, отняли. Отца в сельсовет вызвали. Обещали куда-то отправить – на поселение. Он смиренный был, смолчал. Мужиков, которые шибко горланили, однако на подводах в райцентр отвезли. И никто из них назад не вернулся. Отец видит такое дело, берёт меня. А мать с девками и бабкой у родных в соседней деревне оставил. А мы – в лес, на зимовье. И стали промышлять охотой. Это нас и спасло. А в деревню нашу опять приезжали из райцентра и опять кое-кого из мужиков забрали. Беда, совсем беда, коли кормильцев отымут. Ложись – и помирай.

Отец, однако, совсем охотником стал. Мы так и жили в лесу безвылазно. А сёстры мои, мать и бабка сначала в бане приткнулись. Опосля мы с отцом пристроили им лачугу на краю деревни. Мать, однако, принудили работать в колхозе.

В тридцать восьмом наша жизнь совсем кувырком пошла – отца арестовали. Вместе с другими местными мужиками. За уклонение от общественно полезного труда. От колхоза то ись. Я был на суде. Прокурор, наш, из пермяков, требовал отцу семь лет. За антисоветскую деятельность. Отец и слова не проронил. Дали ему пять. Я остался старшим в семье и не знал, куда деваться от бед, кои на нас свалились.

Через год загребли и меня. Следователь выдумал, что я оказываю антисоветское сопротивление – не участвую в строительстве социализма – и что за это меня следует расстрелять. Я никак не мог с ним согласиться, потому как охотой пользу приносил. Однако и прокурор, тот самый, что засудил моего отца, требовал для меня высшую меру. В это время мать померла. Не выдержала. Старшая сестра замуж вышла. За местного. Бабке с двумя девками малыми шибко худо стало жить – голодно. Мотя, ей пятнадцать исполнилось, мантулила в колхозе разнорабочей. Тем, верно, и спаслась. А я так в колхоз и не пошёл. Не мог. Шибко свободу любил. Видать, за то мне и дали червонец по пятьдесят восьмой статье. И отправили на Колыму. Я бы там сто раз подох, да попал в геологоразведочную партию. Как охотник. Числился рабочим. Шурфы рыл. Взрывником работал. Зверя добывал. Мясо у нас не переводилось. Хорошо жили. Геологи и начальник партии вольняшки были, мы – расконвоированные. Во время войны – белая мука, сгущённое молоко, галеты, шиколад, сахар мелкий, из тросника, – всё американское. Помощь «лендлиз» называлась.

В сорок девятом освободился и выехал на материк. Уговаривал меня начальник остаться по вольному найму. Не послушался. Шибко важное дело у меня было. Вернулся в родные места. Гуляю по буфету. Денег – куча. У всех родичей, которые живы остались, погостевал. Бабка, однако, померла, не дождалась. Федосья, вторая сестра, опосля Моти – тоже. На лесозаготовках простыла в худой одежонке. Хворала шибко, а больница – в райцентре, не добраться. Старшей сестрёнке, что после меня, другая судьба: вышла замуж за участкового милиционера из соседнего села. Его даже на фронт не взяли. Так в тылу и отсиделся. А после войны в райцентр перевели. И наклепал робят – кучу. Штук восемь или девять, однако.

А от отца так ни слуху ни духу. Невесть где сгинул. Я и в райцентре побывал, у Моти с Михайлой погостил. И разузнал всё. Все годы помнил – не забывал. Сёстрам помог. Избу присмотрел и сторговал. Чтобы по чужим углам не ютились. То да сё в сельмаге накупил всем. Чтоб помнили. Берданку на чердаке откопал, смазал, патрон картечью зарядил. На медведя такой заряд годится. И пошёл. В райцентр. В последний раз.

Подошёл к дому, латный такой домик – наличники крашеные, крыша жестяная. Заборчиком участок огорожен. В огороде мужик с граблями, до майки раздетый, копошится, чернозём охаживает, боронит.

– Бог в помощь, хозяин, – говорю, а сам цигарку закуриваю. – Не узнаёшь, поди?

– Нет, не узнаю. Чей будешь?

Вижу, ни о чём ещё не догадывается.

– Да Семириковы мы. Иван я, Данилы Яковлича, охотника, сын.

– Что-то не припомню. Много вас, Семириковых, окрест, всех рази упомнишь. А ты по какому делу?

– Да по своему, – отвечаю. – За расчётом пришёл.

Он тут, видать, смекнул, что к чему.

– Ежели, – говорит, – ты по поводу моей работы в прокуратуре, так я давно уже не прокурор. Семь лет в местах лишения свободы отбыл. Сейчас по инвалидности на пенсии.

– Никакой разницы, – отвечаю, – инвалид ты или нет. Я тебе всё едино простить не могу, что ты, кровопивец, моего отца погубил и по твоей же вине в могилу сошли безвременно матушка моя, бабка да сестра. За себя-то я, может, тебя, гада, и простил бы, а за них, безвинно погубленных, не могу. И за это злодейство ты мне щас заплатишь.

Скинул я с плеча берданочку, а он как закричит:

– Не стреляй! Не виноватый я! С меня начальство требовало, чтобы я народу как можно больше засудил. А когда я их указаний не выполнил, они и меня, ироды, посадили. Не губи, Ваня! У меня жена и дочка.

– Нет ужо, – отвечаю. – Что заслужил, то и получи.

И нажал на крючок, не целясь. А боком вижу, как от дому к нам баба простоволосая бежит, руками машет, спотыкается.

Я повернулся – и в милицию. Аккурат мой сродственник в отделении дежурил. Я ему и говорю:

– Вот, Михайла, убил изверга. Пришёл с повинной.

А он мне:

– Вань, пока никто тебя здесь не видал, беги отсюдова с глаз долой. Я тебя не выдам. А то как пить дать расстреляют тебя за убийство сотрудника прокуратуры. И нас всех, твоих сродственников, пересажают.

– Нет, – говорю, – Михайла, не затем я его, гада, изничтожил, чтобы опосля прятаться. Пущай все знают, что за такие дела бывает. Пущай и расстреляют меня. А вы тут ни при чём, я вас отмажу, не бойтесь.

– Ну смотри, Ваня, как знаешь, – говорит Михайла, а у самого, вижу, руки дрожат – струхнул не на шутку, ясное дело.

Ну, судили, конечно, меня. Может, и расстреляли бы, да прокурор-то – бывший, об ём забыли в органах-то. А я настаивал, что за личную обиду ему отомстил. За семью свою.

– Здорово! – восхищённо воскликнул я. И вспомнил: а ведь у Ивана Даниловича статья – указ от четвёртого шестого сорок седьмого. За хищение.

– А как же статья? – выпалил я. – За убийство полагается сто тридцать шестая, а не указ?

– Это у меня уже третья. Лагерная. За каптёрку. О ней опосля расскажу.

Но следующего раза не представилось. Через неделю или две меня словно кто окликнул во сне, и я проснулся среди ночи. Мне помнилось, что позвал сосед.

– Что, Иван Данилович? – спросил я его. Но он, похоже, крепко спал.

«Побластилось», – подумал я и перевернулся на другой бок. Но что-то мне не давало уснуть, какое-то сомнение и беспокойство. Я снова повернулся к соседу по вагонке, который лежал в той же позе, на спине, и ещё раз позвал его. Иван Данилович не шелохнулся. Не знаю почему, но я принялся трясти его за плечо и вскоре осознал, когда от качки внутри него захлюпало: мертв.

В следующий миг я соскочил с вагонки и бросился к бригадиру. Разбудил его и спавшего рядом культорга.

Сначала бригадир изрядно перепугался. Но, уразумев, что Семириков умер своей смертью, раздражённо сказал:

– Слушай, Рязанов, не мешай людям спать. Ну умер... Мы все умрём. Утром разберёмся. А сейчас – иди... дави клопа41.

Каково мне было несколько часов лежать нос к носу с покойником! Лишь под утро я слегка забылся. Но как только прозвучал первый удар в сигнальный обрезок рельса, подвешенный к углу пищеблока КВЧ, я быстро оделся и побежал к бригадиру – ведь он ведал нами, живыми и мертвыми.

– Ты пока вот что, не пори горячку. Получим хлеб на бригаду, тогда пойдёшь и заявишь, что Комик дубаря секанул. Обчифирился. А ещё лучше, когда евоную пайку с кашей получишь. Понял? Ну вот, катись, Рязанов, к едрёной фене! Не до дубарей мне...

Слух о том, что Комик чифира опился и окочурился, моментально распространился по бараку и даже за его пределами. Возле нашей вагонки появились скользкие и вёрткие личности с алчными глазищами – шакалы. Они жаждали хоть чем-нибудь, любым шеболом42 поживиться от покойника.

– Ты, мужик, – нагло обратился один из шакалов, – будешь евоные носки таскать или мне уступишь?

– Чего? – не врубился43 я.

– Всё одно в мертвецкой его блачнут.

– Иди отсюда, паскудник, – только и нашёл что ответить я.

Но шакал не удалился, а лишь отошёл на несколько шагов, настороженно наблюдал за мной и телом Ивана Даниловича, которое я укрыл с головой. Ноги покойника высунулись из-под одеяла, и носки привлекли внимание шакалья. Однако помародёрствовать им на этот раз не удалось.

Поскольку мы с Иваном Даниловичем лопали вместе, из «одного котелка», то всё, что после него осталось, принадлежало мне – по тюремному закону. Если у покойника долгов не осталось.

Правда, примчался заказчик из соседнего барака. Я ему при свидетелях вернул «вольные» брюки, которые Иван Данилович взялся перелицевать и ушить по размеру, да не успел.

Культорг – я отказался – обыскал труп и из ошкура кальсон вытолкнул скатанные трубочкой деньги, сумма довольно приличная по лагерным меркам получилась. Из заначки, сооружённой под дном тумбочки, извлекли запас чая – с десяток пачек, различный инструмент: ножички, иголки, шильца, из подушки – мешочек с клубками ниток, тряпочками, кусочек вара, пучок дратвы, из нагрудного кармана куртки – матерчатый пакетик с «документами». В нём я обнаружил три письма на каком-то неведомом мне языке, адресованные тем не менее Семирикову И.Д. И – какая удача – на одном треугольнике имелся обратный адрес: Пермская область, такой-то район, село, улица, дом и фамилия. Есть кому сообщить. Через вольняшек, разумеется. Из пакета я вытряхнул и копию приговора народного суда, отпечатанную на тонкой, почти папиросной бумаге светло-коричневого цвета. Полустёршийся, расплывчатый текст еле читался.

Так, волею случая, из всего «наследства» мне досталась лишь эта копия да письма. Всё остальное растеклось, как вода сквозь пальцы. Культорг, алчно потирая ладонь о ладонь, похохатывая, заявил, что он давно догадывался о Комиковой заначке44, и предложил истратить эти несколько десятков рублей на банкет. На нём и помянуть скончавшегося. Чтобы вся бригада гульнула. «Струмент» у меня выпросил портной из другого барака, пообещав сшить мне сатиновую косоворотку из новой матрасовки. Ему же достались и клубки ниток.

Многие зарились на носки. Но судьбу их не мне пришлось решать. Без меня, под надзором культорга бригадники махнулись оставшимися казёнными вещами: бушлатом, телогрейкой, валенками. Против банкета я тоже не возражал, лишь высказался, что справедливее было бы отослать деньги родственникам Ивана Даниловича.

– Да никаких родственников у Комика нет. Все передохли, – нагличал культорг.

– А он мне рассказывал, что есть. Сестра. Где-то в деревне живёт.

– Свистит. Он тебе и про прокурора натрёкал? А ты уши развесил. Лучше у бугра спроси про Комика, он евоный формуляр видал... Трёкало твой Комик.

Бригада, ясное дело, поддержала коллективиста-культорга. Банкет состоялся вечером, когда я, еле волоча ноги, вернулся с объекта. Отсутствие напарника я почувствовал в первый же день.

Рядом со мной голо и сиротливо лежал деревянный щит. Дневальный успел сдать в каптёрку якобы все Комиковы вещи. Без Ивана Даниловича мне показалось очень одиноко и тоскливо.

Сегодня я еле-еле вытянул норму. Завтра, наверное, сотку не набрать. Хотя кое-чему я всё же у Ивана Даниловича научился. И тоже костёр разложил и опилом его присыпал. За науку бывшему напарнику спасибо.

Я вынул из-под подушки два листка тонкой бумаги, на которых слепым, еле читаемым текстом была отпечатана судьба человека. С удивлением разобрал, что Иван Данилович Семириков, родившийся седьмого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года в деревне Мошкино (или Мокшино, не помню точно), по национальности – коми (вот откуда кличка-то!), осуждён народным судом в составе таком-то за хищение хомута и одного комплекта вожжей из колхозной конюшни, которые и были у него обнаружены при обыске и изъяты в присутствии понятых таких-то. Ранее Семириков не суждён. Народный суд такого-то числа, месяца и года приговорил Семирикова к семи годам лишения свободы, что и подтверждает секретарь суда такая-то. И подпись.

Никакой второй, тем паче – лагерной, судимости за Семириковым не значилось – бугор после спора со мной в спецчасти по блату разнюхал. Я так и не понял, чему из рассказанного Иваном Даниловичем верить, а что он сфантазировал, выдавая желаемое за уже свершённое.

Ну а зависть многих – шерстяные носки, собственноручно Иваном Даниловичем связанные, через пару дней я увидел на культорговских лапищах.

^ СРОК ОКОНЧИВ, ПО ГЛУХИМ СЕЛЕНЬЯМ…


Срок закончив, по глухим селеньям

Разбежимся в разные края.

Ты уедешь к северным оленям,

В знойный Казахстан уеду я.


Не придёшь с задорною улыбкой

К хороводам солнечных берёз.

И весёлый ветер у калитки

Не развеет пепельных волос.


Я тебе в предутреннюю свежесть

Поцелуй последний передам,

А потом любовь и эту нежность

Уложу в зековский чемодан.


Тронет поезд, застучат вагоны,

Мимо окон проплывёт вокзал.

Буду я на каждом перегоне

Вспоминать любимые глаза.


metodi-vospitaniya-i-perevospitaniya.html
metodi-zashiti-informacii.html
metodi-zoopsihologicheskih-issledovanij-i-issledovanij-v-sravnitelnoj-psihologii.html
metodicheskaya-rabota-zadachi-opredelenie-i-ispolzovanie-naibolee-produktivnih-form-i-sposobov-intellektualnogo.html
metodicheskaya-razrabotka-uchebnoj-lekcii.html
metodicheskie-aspekti-integralnoj-ocenki-effektivnosti-investicionnih-processov-v-kompleksnom-razvitii-regionov-rossii-sadkov-viktor-georgievich.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/mayak-novosti-13042006-maksimova-evgeniya-1200-gosduma-rf-monitoring-smi-14-aprelya-2006-g.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/avtor-a-a-maslov-vice-prezident-i-ispolnitelnij-direktor-associacii-shaolinskogo-ushu-po-stranam-evropi-i-sng-vice-prezident-associacii-boevih-iskusstv-rossi.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-uchebnoj-disciplini-ekonomicheskaya-teoriya-osnovnaya-obrazovatelnaya-programma-080507-65.html
  • tests.bystrickaya.ru/metod-proektov-kak-stimul-tvorcheskoj-realizacii15-metodicheskie-materiali-po-osnovnim-disciplinam-i-razdelam-uchebnoj-programmi.html
  • occupation.bystrickaya.ru/mi-otkroem-dlya-vas-luchshie-ugolki-italii-iskushaya-vas-den-za-dnem.html
  • desk.bystrickaya.ru/petrofizika-stranica-2.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/svoboda-i-otvetstvennost-kak-princip-ot-horoshego-k-velikomu-dzhim-kollinz.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/primernaya-programma-disciplini-shemotehnika-telekommunikacionnih-ustrojstv-rekomenduetsya-dlya-napravleniya-podgotovki.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/konkurs-prohodil-13-marta-2011-goda-na-baze-gou-vpo-vgta-vremya-provedeniya-s-00-do-16-00-iii-organizatori-konkursa.html
  • doklad.bystrickaya.ru/vnizu-simvolicheski-virazhen-mir-mineralov-rastitelnij-i-zhivotnij-mir-stranica-3.html
  • spur.bystrickaya.ru/lekciya-naznachenie-oblast-primeneniya-i-harakteristika-paketa.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/agrarnie-mifi-v-kulture-drevnego-egipta.html
  • grade.bystrickaya.ru/nepovskaya-ottepel-stanovlenie-instituta-sovetskoj-literaturnoj-kritiki.html
  • books.bystrickaya.ru/bibliografiya-o-p-fedorova-dopetrovskaya-rus-istoricheskie-portreti.html
  • gramota.bystrickaya.ru/zaklyuchenie-tenzin-gyaco.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/proiznesite-sleduyushie-specialnie-voprosi-s-nishodyashim-tonom-1-whats-this-this-is-a-book-whats-that-stranica-4.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tehnicheskie-aspekti-vedeniya-prospektivnogo-registra-eko-mesto-diagnostiki-v-reprodukcii-2.html
  • pisat.bystrickaya.ru/svedeniya-o-mestah-provedeniya-uchebnih-praktik-osnovnaya-obrazovatelnaya-programma-visshego-professionalnogo-obrazovaniya.html
  • desk.bystrickaya.ru/p-403-vest-elkton-t-krasn-staminodii-s-zolotistkonchik-17.html
  • kanikulyi.bystrickaya.ru/zasedanie-mo-estestvennih-nauk-mkou-borovskaya-sosh.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/programma-minimum-kandidatskogo-ekzamena-po-specialnosti-05-02-02.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/nedelya-v-obzore-nezavisimaya-gazeta-avtor-ne-ukazan-22092008-203-str-8.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/narkotiki-i-zhizn-chast-2.html
  • student.bystrickaya.ru/-na-malte-i-gozo-imeyutsya-4-informacionnih-kioska-dlya-turistov-na-malte-v-aeroportu-prilet-i-u-vhoda-v-vallettu-city-arcades-na-gozo-v-portu-mdzharr-i-v-viktorii-v-tidzhrijya-palas.html
  • essay.bystrickaya.ru/belov-v-i-nauka-o-dushe-i-zhizni-doc.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sobranie-data-i-mesto-provedeniya-obshego-sobraniya-30-iyunya-2010-goda-ryazanskaya-oblast-novoderevenskij-r-n-d-borisovka-pravlenie-ooo-borisovskij.html
  • znanie.bystrickaya.ru/5-ribchinskij-anatolij-voprosi-reformirovaniya-funkcij-prokuraturi-v-sisteme-gosudarstvennih.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-xi-160-sud-o-krestyanex-m-n-tihomirov-p-p-epifanov.html
  • spur.bystrickaya.ru/konkursa-uroki-bezopasnosti.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/sopostavlenie-zhizni-i-smerti-v-romane-kollekcioner-faulza.html
  • tasks.bystrickaya.ru/12-gosudarstvennie-elementnie-smetnie-normi-na-remontno-stroitelnie-gesnr-stroitelnie-gesn-montazhnie-gesnm-puskonaladochnie-gesnp-raboti-i-dopolnitelnie-zatrati-redakciya-2009g.html
  • urok.bystrickaya.ru/priora-proshla-v-polufinal-pervoj-ligi-otdel-po-rabote-so-sredstvami-massovoj-informacii.html
  • write.bystrickaya.ru/glava-ii-zakonodatelstvo-respubliki-bashkortostan-kak-sostavnaya-chast-zakonodatelstva-rossijskoj-federacii.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/lyudmila-mashka-pojdi-glyan-na-barometr-u-otca-masha-nikolaj-pogodin-posle-bala-dejstvuyushie-lica.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/procedura-1503-komissii-po-pravam-cheloveka-izlozhenie-faktov-7.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.